Соня. Маятник

Я проснулась от мысли, что больше не скучаю по ней. Такое и раньше случалось: скучаешь, скучаешь, а потом раз – и все.  Но только не с ней. Еще пару недель назад мне казалось, что я живу только ради встречи с ней, только благодаря мысли, что вот через шесть… пять… четыре… три… два… один день она придет. Мне так казалось, но это было не так. С ней, или без нее моя жизнь была безумно яркой, быстрой и интересной. Но когда в моей жизни была она, у меня было место, где можно было спрятаться от этой интересности и любопытства жизни. А теперь… Нет, она не исчезла из моей жизни. Раз в месяц до меня доходили ее “Привет, как ты?” по фейсбуку. Я все понимаю: в школе вай-фай плохо работает, задают много, надо учиться, ходить на дополнительные занятия, привыкать к новым друзьям, редактировать статьи в Википедии, переводить  на армянский мангу – с английского, не с японского, до этого мы еще не доросли, -  и хоть иногда спать. Поэтому мы общаемся более, чем недостаточно. Но от себя я не ожидала такого смирения. Проснуться, и поймать себя на преступной мысли, что вот уже две недели я не скучаю.

Собралась с мыслями, насколько это было возможно. Нет. Скучаю. Однозначно скучаю. Но скучаю спокойно, размеренно. И это меня бесит. Я скучаю осторожно, как двоечники осторожно листают учебники, чтобы вдруг – не дай бог! – не узнать чего-то лишнего. Я с детства привыкла захлебываться: от книг, от любви, от скуки. Как же я могу теперь так расчетливо скучать по единственному человеку, который в этой жизни близок мне.
Анализирую себя. Это трудно. Трудно, потому что в любом случае не хочется ощущать себя подопытной крысой, пусть даже своей собственной. Я все понимаю, я понимаю себя, и это тоже пугает и бесит меня. С детства  привыкла думать, что в этой жизни меня понимает только она, и так будет всегда. Так и есть, даже сейчас, когда я думаю, что не скучаю по ней. Просто теперь я привыкла обходиться без того счастья, когда тебя понимают, привыкла не требовать его и жить среди людей, которые не могут, да и не особо хотят прикоснуться к твоей душе твоим мыслям, твоим принципам: так, как это делала она.

Моя скука спокойно ходит по комнате. Качается над моей головой, словно маятник. Она отсчитывает время, она убаюкивает меня, но она не опасна. Мне нужен адреналин. Мне нужно захлебнуться. Мне нужно умереть, чтобы убедиться, что я еще жива. Что я не хочу обходиться банальной и сухой формулой O₂, которой вполне достаточно, чтобы дышать и функционировать. Что мне нужен пятый элемент – эфир, чтобы дышать и жить! Мне нужно скучать. А моя скука вышла из комнаты и закрыла за собой дверь!

Я буду долго себя казнить за то, что сегодня проснулась от мысли, что больше не скучаю по ней.  А когда я завтра засну, мы будем разговаривать по-японски.  

Соня. Басня про крысу и холодильник

Да, так молва народная гласила:
Вороне где-то бог послал кусочек сыра.
Но крыса атеистом уродилась
И к холодильнику за сыром обратилась.
Пусть холодильник неживой. Ну что ж,
Там сыра килограммы ты найдешь.
Там моцарелла, цулугуни и рокфор,
Крысиный рай для маленьких обжор!
Ах! Если б холодильник всем открылся,
Ну кто б за сыром к богу обратился?

Бесплатный сыр бывает только в крысоловке.
Пусть по природе крысы не воровки,
Но крысоловку просто обойдут
И сырный клад у человека украдут.
Но Homo Sapiens разумен не напрасно,
И в кухню лезть крысятам все ж опасно,
Там человек подстерегает за углом
С своим приспешником - котом.

Кот холодильник тоже любит:
Там сыр оближет, молочко пригубит.
Он занят собственным обедом.
Ему спасибо и на этом!
А человека крысы не боятся.
Не будет он за ними сам гонятся.
Он в темной кухне крысу не найдет,
В свою же крысоловку попадет.

Мораль же сей басни понятна мышам:
На бога надейся, а сам не плошай.  

Соня. Наши проблемы, или самоучитель оптимизма

Когда нужно говорить о чем-то своем, люди почему-то охотнее всего говорят либо о деньгах, либо о своих проблемах, ну, или же о проблемах с деньгами. Я о деньгах говорить не буду – их у меня нет. Так что мне остается говорить о проблемах. 

На самом деле я хочу вам доказать, что у нас с вами нет проблем. Честно, единственная проблема, с которой я могу столкнуться в своей жизни – это если я отдам свою любимую ручку преподавателю, чтобы он расписался в журнале, а он ее не вернет. Вот это действительно безвыходное положение. Преподавателю ведь не скажешь: “Дорогой, верни ручку, она у меня одна такая”. Вот, собственно, и все, что может меня огорчить.

Вы не согласны со мной, я это знаю, поэтому давайте рассмотрим каждый случай в отдельности. О безответной любви пока говорить не будем, хотя всех, конечно же, в первую очередь интересует именно это.

Самое худшее, что может случиться с чловеком,  - это потеря дорогого ему человека. Но если разобраться, в нашей жизни очень мало людей, которые действительно дороги нам. Все остальные – друзья, знакомые, коллеги, друзья друзей и коллеги коллег – это бонус, помогающий нам жить комфортно. Я не говорю, что мы их не ценим, нет, мы очень даже благодарны им за их мирное существование где-то рядом. Однако в большинстве случаев мы годами не вспоминаем о людях, которые вроде бы нам дороги, и понимаем, что все это время они тоже жили, думали и чувствовали, как и мы, только когда они уходят из нашей с вами жизни. И тогда нам становится плохо. Почему? Мы волнуемся за них? Боимся, что там, в этом сомнительном загробном бытие им будет хуже, чем здесь, в нашем проблемном мире? Как бы не так. В 99-и случаях из 100-а наши слезы – плод нашего всепоглощающего эгоизма. Просто мы привыкли к нашим знакомым, привязались к ним, нам было с ними комфортно и удобно, вот мы и плачем, потому что занем, что из нашего мира исчез один бонус. С другой стороны смерть близкого или не очень близкого человека вырывает нас из рутины каждодневных забот и напоминает о собственной смертности. И тогда нам становится страшно. На секунду, потому что на большее нас просто не хватает. Вот и все. Все остальное – рвать волосы на голове, причитать или сдержанно сочувствовать, время от времени раздавая оплеухи заистреившимся кумушкам – все это не что иное, как обязанности, наложенные на нас пресловутыми этикетами и всем таким прочим.

Не боюсь показаться вам сухой. Я точно знаю, сколько времени проплачу над каждой новой потерей. Близкий друг – три дня. Дальний родственник – максимум день. Случайный знакомый – не более получаса. Больно, знаю, но в конечном итоге мне жаль только и только себя, потому что жить-то с этим мне, а не тому, кто ушел. Так что я точно знаю, сколько я буду себя жалеть в том или ином случае. И кодга в первый день своего слезного траура я понимаю, что плакать мне осталось всего лишь два дня, мне уже не так страшно. Ничего, два дня можно потерпеть. А потом все снова пойдет своим чередом. Жизнь, знаете, такая штука, она сама налаживется, причем очень быстро. При таком раскладе нам самим даже делать ничего не надо, просто не падать духом.

(Единственное исключение из этого правила – смерть ребенка. Детей особенно жалко, главным образом потому, что за свою коротенькую жизнь они не успели никому напакостить. И сразу вспоминается всленская несправедливость и все такое прочее. В этом случае можно послать оптимизм ко всем чертям и наглотаться таблеток, потом перерезать себе вены, предварительно открутив винтель газа и удобно поместив шею в петле. Но только в этом случае!)

Что еще может с нами случиться. Сразу скажу, я не беру такие катастрофы, как война, геноцид, стихийные бедствия. Это все такие аномалии, против которых, извините, за выражение, просто не попрешь. Я беру средние проблемы среднего  человека, мои, ваши, чьи-то еще. Ну, давайте подумаем, что с нами может случиться?  

Несчастный случай, болезнь, потеря четырех конечностей из пяти – голова это тоже конечность, причем жизненно важная. Да, это все ужасно. Но жизнь показывает, что именно в таких ситуациях люди становятся намного сильнее и разумнее. В них вдруг просыпается такая сила воли, которой раньше у них и впомине не было.  Так что если задаться таким одиновским вопросом, глаз, или мудрость, ответ очевиден – нет худа без добра, и в любом случае человек остается в выигрыше (чего не скажешь о современных казино, между прочим). 

Вот еще такая проблема – безответная любовь. Это конечно неприятно, потому что в первую очередь бьет по самолюбию. Начинаешь думать: “Чего же мне не хватает?” И этот вопрос не дает покоя, потому что нам всегда казалось, что мы совершенны, а оказывается не очень. Я все понимаю, это больно и все такое. Но давайте не будем путать настоящую любовь с родимым эгоизмом. Любовь – это когда вас интересует только его или ее счастье, независимо от ваших душевных мук. А эгоизм – это когда вас мало интересует его или ее мнение, и вам кажется, что вашей любви в кавычках хватит на двоих. Теперь, когда мы разобрались, давайте подумаем вот еще о чем. Если это любовь, для счастья хватит и единой улыбки. Если это эгоизм, за него бороться особо не стоит. Он и так даст о себе знать. Поймите наконец, что в мире кроме вас и вашего больного эго есть много  чего интересного – и для вас, и для того, кто вас не любит. Он или она  уж точно переживет.  А вы можете погибнуть, если вам так льстит эта идея, а можете заняться чем-то более интересным. Хватит потакать своему селфиш “я”. Оно никогда не поумнеет. Но вам-то надо взрослеть наконец.

Еще одна проблема – предательство. Не важно кого – жены, делового  партнера или лучшего друга. Это больно особенно потому, что такого удара обычно не ждешь. Да, понимаю, это уж совсем неприятно, так и тянет напакостить обидчику. Но подумайте вот о чем: стоит ли? Если мстить, так уж вбить осиновый кол в сердце, пустить серебряную пулю прямо в глаз, отрубить голову и набить рот чесноком, отплясать зажигательную самбу на гробу предателя, и со словами “Hasta la vista, baby”, поджечь его бренные останки и дьвольским хохотом проводить на тот свет. Подумайте, согласны ли вы на все это? Если да – флаг в руки. Если нет, то плюньте с высокой горки на человека, не стоящего вашей злобы, и продолжайте жить в свое удовольствие. Это бесит обидчиков больше всего, так что в данном случае вы даже совместите приятно с полезным.

Что еще с нами может случиться?

На флешку с моей новой гениальной книгой пробрался злой вирус и все уничтожил? Да ради бога, напишу новую.

Проводила мобильник под колеса черного бумера? Черт с ним, отдохну от ненужных звонков

Кто-то украл мой проект. Да пошел он, сделаю новый, еще лучше. Ну, или в крайнем случае, башку оторву.

Кто-то флудит у меня на форуме? Забаню к чертовой бабушке.

Обокрали квартиру – избавили от ненужного хлама. Да, даже если это компьютер.

Сплошные ликвиды – значит стоит лучше заниматься, или же просто сменить факультет.

Нет карьерного роста – имеет смысл проявить инициативу.

Нет денег – может все-таки найти работу?

Коллеги демонстративно отворачиваются от меня на работе – дают передышку от своих дурацких разговоров.

Кто-то болтает за моей спиной – зато я могу сказать ему все, что думаю, прямо в лицо, и безо всяких предисловий. А еще я могу не обращать на него внимания.

В любом случае я знаю одно. У меня нет проблем, потому что я в них не верю. Я верю в себя, и во всех, кто дочитал “самоучитель” до конца. И еще я точно знаю, что Мир становится черным, белым или розовым и пушистым только в нашей голове.  На самом деле он разноцветный, в нем есть оттенки на любой вкус. А если  у вас все плохо, значит у вас проблемы со вкусом и вы выбираете не то. Вот так-то…

А ручку все-таки верните…  

Соня. Первый снег

Метеорологи не врут. Они ошибаются. Вот уже неделю они обещают осадки, а осадок пока только один - густой осадок обиды на моем сердце: они все врут.
Вот уже неделя, как началась зима, и я жду тебя, первый снег этой зимы. Ты знаешь, что я тебя жду, и это не дает тебе покоя, как и пустые обещания прогнозов погоды на всех каналах. И вот, не вынося чувства собственной вины и бессовестности, ты передаешь по Первому каналу: "Сегодня ночью будет снег. Ждите".
Я выключаю телевизор, и в комнате становится как-то сразу темно. Но это ничего. Я знаю, что скоро станет совсем светло. Ты ведь тоже светишься, почти как мой ночник. Мой кот давно спит, свернувшись клубочком на моем одеяле и мирно посапывая. Но кончики его ушей шевелятся. Это будет первый снег в его жизни, и он не хочет его пропустить. Ох уж эти кошки. Одним глазом смотрят сны, а другим наблюдают чудеса наяву.
Я не помню, каким был первый снег моей жизни. Но год за годом повторяющаяся зима приносила мне все новый опыт. Я знаю, что в нашем городе первый снег спускается с небес робко, осторожно. Он нежный и хрупкий: коснешься - растает, сбежит. Поэтому я набираю побольше воздуха в легкие, готовясь затаить дыхание, чтобы случайно облачко пара, вырвавшееся наружу и застывшее в морозном воздухе, не погубило ни одной снежинки. Я медленно выдыхаю, пытаясь одной лишь силой мысли сделать свое тело чуть холоднее: при температуре 36 и 6 снежинку на ладони не удержишь. На ближайшие несколько минут я превращаю свою жизнь в медленный, воздушный ритуальный танец, чтобы не раздавить ни одной снежинки, которая упадет на мой балкон.
Видишь, как тщательно я готовлюсь к нашей встрече. Ты-то небось так не готовишься. Хотя, если честно, мне все равно. Я слишком долго ждала, чтобы придираться.
...И вот одна за другой снжинки отрываются от белых ночных облаков и падают на мой балкон. В своей нерешительности они таят, лишь только дойдя до перил и кафеля. Одна за другой они умирают на моих глазах, и мне становится страшно. Первое, что приходит в голову - желание обнять снежинки, уберечь их, защитить, но опыт прошлых зим удерживает меня. Я медленно вылезаю из-под одеяла, так, чтобы не разбудить уже по-настоящему заснувшего кота, и подхожу к стеклянной двери балкона. Снежинки цепляются одна за другую, и вот уже перила балкона становятся прозрачно-белыми.
Я открываю дерь, и сразу ленивая теплота комнаты отступает перед смехом морозного воздуха. Я выхожу из своей теплой норки, и ты ласоково падаешь на мои волосы, ресницы и кончик носа. Я стою неподвижно, как ледяная скульптура в каком-нибудь музейном холодильнике: боюсь пошевелиться - вдруг ты исчезнешь. А ты, вцепившись в мои волосы, будто и мысли мои читаешь. И вот уже вместо маленьких робких снежинок сверху уверенно летят пушистые хлопья первого снега этой зимы. Он как чудо, чудо каждого года, чудо повоторяющееся с пунктуальностью чопорного англичанина, чудо, давно занесенное в список привычных дел Бога, но все же чудо. Мой котик проспал свой первый снег, и наверное так и надо было. Всю эту долгую зимнюю неделю я ждала тебя, чтобы сказать: я начинаю новую жизнь, и мне нужно твое холодное благославение. В моей новой жизни не будет кощачих ласк и телячих нежностей. Я хочу силы и холодности, чтобы ни за что не растаять, даже если поймавшая меня ладонь будет раскалена до температуры 36 и 6.
Ты обнимаешь меня со всех сторон, как белый пепел покрываешь мою непокрытую голову и щиплешь мои губы и кончик языка. Ты хочещь мне сказать, что иногда я бываю еще более хрупкой, чем ты - первый снег этой зимы...

Соня. Иуды бывают разные...

-Тридцать серебрянников. Вот что дают за самый смелый поступок всей твоей жизни. За жизнь, за смерть, за любовь, за мудрость, верность, дружбу, сомнения, бессонные ночи, отчаяние, угрызения совести, решимость… за предательство… за грядущее раскаяние и уничижение, за проклятия во веки веков – за все про все тридцать поганых серебрянников. А хуже всего то, что и не поторгуешься, потому что само осознаение того, что ты продаешь свою совесть уже настолько противно, что хочется поскорее закончить все это. За тридцать, так за тридцать, по рукам…

-Стоп, стоп, стоп!!! Это что?! Это по-твоему Иуда?! Где ты такого Иуду видел?! А ну-ка быстро со сцены, после репетиции поговорим. Пошли дальше. Акт второй, действие первое. Пилат, Иисус, стражники, прошу. И разбудите кто-нибудь суфлера. Живее!!!

В театре каждый знает, что с режиссером спорить нельзя. Нет, можно конечно, если ты прима какая-нибудь, желательно заграничная. Но если ты  всего лишь, скажем так, бедный студент, который подрабатывает по вечерам в театре, то есть что-то между актером третьего плана и помошником суфлера, тогда лучше не спорить. Делай все что тебе говорят и молчи себе в тряпочку. Творчеством будешь дома заниматься, а на репетиции не надо отнимать у режиссера бесценное время, которое он может потратить на более опытных актеров, точнее актрис.

А вообще никогда не знаешь, какую роль получишь завтра. Но если половина театра устроила забастовку, потому что зарплату уже третий месяц не выдают, а другая половина - та, которой втихаря выдают зарплату за фамилии на афишах, и которая непременно претендует на главные роли, сразу становится ясно, как я мог получить Иуду при распределении ролей.

-Ладно, теперь займемся тобой, малец. - В зале уже никого не осталось, и режиссер  тоже спешил уйти, но надо работать, что поделаешь. – Я понимаю, ты еще учишься, еще зеленый, наивный, а играешь гада, при чем не абы кого, а Иуду. Это непросто. Да я и не наезжаю на тебя. Щас я тебе все объясню, а на следующей репетиции ты уже покажешь мне, каким должен быть Иуда. Слушай. Он противный, завистливый типаж. Он посмел предать Иисуса. Почему? Ты думаешь жадный был, да? Ха, как бы не так. Ну, это конечно тоже было, но все же тут не жадность главное, а то что, он согласился сделать всю грязную работу да еще и чью-то бороду целовать за тридцать серебрянников? Это Иисуса-то, который семью хлебами народ прокормил! Да он же сам бесплатная круглосуточная столовая, зачем его апостолам еще и деньги? А если понадобятся, нет проблем. У Иисуса, если хочешь знать, камень был этот, как его, философский. Он любой металл в золото мог превратить. Зачем продавать курицу, которая несет золотые яйца, за такую ничтожную сумму?! Ну абсурд же. Тут дело в другом! Зависть тут сыграла главную роль, обыкновенная мужская зависть. Я специально говорю – мужская, потому что есть женская зависть, а есть мужская. Женская – это когда ты – ну, или не ты -  называешь девушку, которая явно красивее тебя, как бы это сказать… проституткой,только потому что на твои – ну, не на твои, конечно - ноги так не оборачиваются. А мужская зависть просто жуть. Тут вопрос самолюбия уже.  Вот смотри, Иуда весь такой деловой, хитрый, изворотливый, у баб успех имеет. Да, да, а как же? Если мужчина деловой, то к нему все девки прямо липнут. А он еще и не лишен кой-какой, так сказать, симпотишности. И вдруг этот альфа-самец встречает Иисуса. А Иисус кто? Хиленький такой, тщедушный парнишка с дурацкой бородой, никого не знает, ничего не делает, сидит себе, философствует, за душой ни гроша, ну сразу видно. Но почему-то все, абсолютно все представилтельницы прекрасного пола идут за ним. Ты представь даже… эти, как их там, куртизанки, за ним толпами идут, а они ведь женщины опытные, кого попало не поманят. Да и мужики тоже, все за ним. Вот апостолы эти. Вроде нормальные ребята, не импотенты какие-нибудь. Рыбаками были, в море ходили, акул там, скатов всяких ловили, ну настоящее мужское дело. А тут вдруг с ума посходили и за Иисусом поперлись. И Иуда думает: что в этом Иисусе такого? Дай-ка я тоже за ним пойду, посмотрю. А как пригляделся, понял, что ровным счетом ничего в Иисусе нет, чего же он тогда выпендривается, что он чей-то там сынок. Вообще деловые парни папенькиных сынков не любят. Если ты мужик, давай покажи, кто ты есть, а до папочки твоего нам дела нет. И вот Иуде завистно стало. Я, мол, реальный пацан, не хлюпик какой-то там, а все почему-то от Иисусика с ума сходят. Как так можно-то? Он что, сын Божий, а остальные кто? Лохи, что ли? Удар ниже пояса по мужскому самолюбию, понимаешь? Но дело даже не в этом. На самом деле все гениальное просто. Иисус с Иудой не поделили кое-что. Что? Женщину, что же еще?! Да, да. Библия об этом, естественно, умалчивает, но мы-то знаем, что за бред сивой кобылы да за копеечную зарплату человека на крест не отправляют. В общем, я хочу, чтобы завтра ты мне показала этого Иуду. Завистливый такой, противный мужичок, глаза от злобы аж на лоб лезут. Еще и ироничный. Вот это самое, когда он говорит: “А хуже всего то, что и не поторгуешься”, это надо с ехидным таким смехом подать: ха! и не поторгуешься. А еще он жадный, не без того конечно, этого мы не отрицаем, есть такое. Понял? Ну беги домой, а то меня уже заждались.

В театре каждый знает, что настоящее творчество начинается после спектакля. Дома, перед зеркалом, актер – Творец. Он спокойно может стать кем угодно и не думать о десяти заповедях – режиссера, сценариста, директора театра, критиков, председателя Союза театральных деятелей, зрителей, коллег, конкурентов, жены и уборщицы.

Я запираю дверь своей комнаты, выключаю телефон, гашу свет и становлюсь перед зеркалом.

-Добрый вечер, позвольте представиться, я – Иуда.

Я никогда не был уникальным, но был умным. Я никогда и никому не верил на слово и не боялся потратить лишних полчаса, чтобы обдумать все возможные комбинации. Поэтому никому – ни жадному ростовщику, ни опытной шлюхе – никогда не удавалось обмануть меня. Глупые жалкие людишки, суетящиеся вокруг меня, привыкли приписывать свою  непонятливость высшим силам – добрым, или злым. Если пошел дождь, значит Бог услышал их молитвы. Если кто-то загадочно исчез, то его унесли злые духи. Если кто-то умнее их, здесь что-то нечисто, потому что человек не может быть умнее остальных. Меня они считали сыном дьявола, а Его – Бога.

Я не верил во всю эту “теорию злых и добрых духов”, и Ему я тоже не поверил. Поэтому я  и решил последовать за Ним, послушать, что Он говорит, подумать. И я понял. Иисус был гением. Все, что Он говорил, было правильно, но к сожелению все Его радужные планы были рассчитаны на прекрасный мир, где живут такие же гении, как и Он. Если тебя ударили по правой щеке, подставь левую. Врагу своему плати любовью, а ближнего своего возлюби, как самого себя. Разве это не прекрасно? Но подумайте сами, может ли так любить обычный человек? Я долго думал над этим и понял: не может. Пройдет много тысяч лет, пока на земле появится еще один Иисус, и еще столько же, чтобы их стало двое. А двое людей не могут стать родителями нового общества, нового мира.

Иисус так не думал. Недостаток ума людей он компенсировал обещаниями скорого Рая и угрозами вечных пыток в Аду. Надо сказать, это помогало, люди верили Ему, им хотелось верить, но я-то понимал, что это ненадолго. В конце концов им это все надоест, и они уничтожат тот лучезарный образ всевидящего и всепрощающего Бога-отца, который сами же создали под диктовку Иисуса. И это будет очень скоро. Однажды я сказал об этом Ему.

У всех гениев есть только одна проблема: они заведомо знают, что гениальны, поэтому  не терпят возражений. Иисус смотрел на меня своими безмятежными, все понимающими глазами. Когда я закончил, Он сказал, что я злой человек, потому и не верю в Царство Божие. А раз я не верю, то и не увижу его обещанный Рай. Я рассердился, не скрою. И тогда я попросил Его отпустить меня. Он не согласился. Лишь сказал, чтобы я шел спать, потому что утром нас будут ждать новые заботы.

Тогда я и решил предать Его. Не из злости, нет, и не из зависти. Это гении иногда завидуют друг другу, так ненасытны они в своей гениальности. А умные люди знают, что зависть бесполезна. Своим предательством я хотел остудить Его. Хотел показать, что люди, которые сегодня стоят рядом с Ним, могут предать Его и даже отречься от Него. Что люди, которые еще вчера молились Ему и клялись Его именем, могут разорвать Его на кусочки. Что людям не страшен Ад, вот уже несколько тысяч лет они живут в Аду, и им не нужен Рай, потому что они просто не представляют, что это такое и с чем его едят. Я хотел показать Ему, что людям не нужен Сын Божий, который поведет их к новой жизни. Им нужен кто-то, кто согласится стать козлом отпущения – отпущения всех их грехов.

Поверьте, если бы я не предал Его в четверг, кто-то другой непременно сделал бы это в пятницу, в крайнем случае в субботу. А так оно и случилось. Сегодня – две тысячи лет спустя, люди высмеивают Христа и его “теорию о большой любви и понимании”. Вы, дорогие мои, предали Христа, и предали намного хуже, чем я. А те, кто все еще считает себя верными Сыну Божию, заходя в церковь, бросают в ящик для пожертвований маленькую монетку и чувствуют себя героями. В одну копейку оценивают они Спасителя, а это, извините, меньше, чем тридцать серебрянников…

…На поклоне все аплодисменты достались Иуде.

Соня. Цветы для…

Не убей, не убей никого, даже если этот кто-то маленький и может поместиться у тебя на ладони. Даже если его можно переломить двумя пальцами, растоптать, смешать с грязью, плюнуть и забыть….

Не сорви… Не сорви цветок, не убей его. Так бы прозвучала одиннадцатая заповедь в стопервом Евангелии от вашего покорного слуги.

Ладно, оставим пафос. Просто я хочу сказать, что цветы рвать действительно жалко. Но, как и все заповеди, эта тоже вполне нарушима. Вы ведь сорвете цветы для своей любимой. Вот и я тоже. Просто запомните, если уж нарушать заповедь, так только для самых любимых людей.

Любовь, как известно, чувство гастрономическое. Все мы любим желудком. И все те жалкие комплименты, пошлые фразочки и дешевые подарки, которые несут нам любимые, и которые мы носим им, мы просто-напросто съедаем. Почему? Все очень просто: потому что человек прежде всего организм, а организму надо питаться, подпитываться и упитываться.  Подпитываться и упитываться можно чем угодно, но питаться надо правильно. Вообще люди травоядные, только они не хотят признаваться в этом. Им кажется, что отрицание своей сущности есть не что иное, как победа над природой и торжество разума. Они и не думют, что за каждую такую самонадеянную выходку, как, например, неправильное питание, природа отплатит им тысячей всяких болезней, инфекций, вирусов, болей в желудке и заболеваний мозга. Ну и что в этом разумного, идти против своей сущности? Поверьте, ничего.

Поэтому каждое утро я выхожу на улицу с огромным венком на голове и еще большим букетом в руках. И каждому встреченному мною несчастному голодному прохожему я даю три цветка, улыбаюсь и говорю самым сладким голосом, на который я только способна с моей вечно ангиной: “Кушайте на здоровье!” У голодных людей, как правило, плохо работает мозг.Наверно потому они отвергают мой дар, иногда даже посылают меня к Черту. Глупые, они не знают, что Черт  получает цветы по почте, зачем ему я?

Но однажды я встретила на улице полумертвое тело – все, что осталось от некогда здорового, но глупого человека. Я предложила ему цветы, и он не отказался. Он съел весь мой букет, потом проглотил венок и принялся слизывать цветочный узор с моего шарфа. Когда он закончил, его потухшие глаза вдруг ожили, он наклонил мою голову к своим сухим губам и прошептал: “Номерок дай….”

Через день он позвонил:

-Дай свой адресс, мне надо поговорить с тобой с глазу на глаз.

Он принес  мне огромный букет роз и съел его прямо у меня на глазах. Потом целый час запивал колючки водой и наконец сказал:

-Я гений, гений, гений, вундеркин!!! Цветы подарили мне небывалую мудрость и я… написал…

Он написал десять заповедей. И все они быи о людях и для людей. Неблагодарный! Ни слова о цветах!

Именно поэтому я добавила свою заповедь – одиннадцатую. Не сорви цветок, не убей его. А если все же решил убить, то лучше уж съешь. Может поумнеешь и не будешь больше убивать.

Соня. “Открыто”

Я открою свою контору и напишу на табличке: “Открыто. Центр защиты прав Бога”. Да, я сделаю это, кто-то ведь должен защищать МОИ права.

Вы, злые жестокие люди, вы создали меня из недр своей больной фантазии, а потом заставили служить вам и вашим жалим представлениям о том, что есть Бог. Сперва вы поместили меня в хаос. А знаете ли вы что такое хаос? Не знаете. В вашем чересчур комфортном мир никогда не было хаоса. А хаос, это когда все у тебя есть, но все сразу, и потому ничего не хочется, а отказаться не можешь, потому что это спасительное Ничего тоже где-то рядом, создает какой-то дополнительный оттенок, никому не нужный привкус. Представьте, что вам холодно, но в то же время и жарко. Так бывает при самой страшной лихорадке. А теперь представьте, что и темно, и свет режет глаза, что тихо, как в могиле, но в то же время барабанные перепонки готовы лопнуть в любую минуту. Тысячи цветов, тысячи запахов и звуков мелькают перед вашими глазами, и вы не можете уловить ни один из них, но в то же время отлично понимаете все, что происходит вокруг. Собственно, ничего не проходит, потому что это Хаос, здесь нет сейчас и потом, нет времени, а значит нет Жизни, а значит нет Смерти, то есть Надежды, что когда-нибудь все это кончится. 

Но вот вы пишете новый сценарий моей жизни. И я создаю МИр. Всего шесть дней, чтобы создать совершенство. Я управился в пять. А на шестой все испортил. Родился первый человек, и я ушел на покой. Вы назвали его Адамом, и я назвал его Адамом. Вы сотворили для него Еву, и я сотворил для него Еву. Вы не знали, что с ним будет, но сами придумали его историю, а я знал, но ничего не мог поделать. Я был настолько всемогущ, что смог создать рай, и так беспомощен, что не смог сохранить своего первого сына.

Потом вы – люди, сбежали из рая. Всю вину вы взвалили на меня, мол я выгнал Адама и Еву в наказание за…. Мне даже смешно говорить, за что. Это ваше представление о том, что может разгневать Бога, и только. Ах, если бы Адам догадаля бы съесть то самое запретное яблоко и хоть чуточку приблизиться к образу настоящего Бога, а не того жалкого существа, которое потом придумают его потомки, я бы отдал всю свою власть ему, а сам удалился бы на покой. Зарыл бы себя в песке забвения и просто-напросто исчез! Но, как я уже сказал, это ваше представление о бытие.

Итак, Адам и Ева не осмелились съесть это яблоко, этот желанный запретый плод. Ева возненавидела себя за то, что она недостатоно коварна, а Адам стал презирать себя за трусостть. День ото дня они терзали себя молчаливыми упреками, но все же не рвали то яблоко, которое никто у них не отнимал. Как вы думаете, если бы я не желал, чтобы мои агнецы съели это злополучное яблоко, я бы оставил его без охраны? Я бы полагался лишь на людскую?... На что, собственно, должен был ны я полагаться? На честность Адама, послушание Евы, на их преданность? Что я, по-вашему, дурак? Это вы, жалкие, злобные людишки, не ведаете, что творите, а я все знаю. И если перед Древом не было ангела с пылающим мечом, не значит ли это, что я хотел, чтобы мои подопытные кролики съели бы наконец этот плод. Как по-вашему, что нужно Богу? Слуги, которых у него и так полно и без которых он прекрасно обходится (он же всемогущий)? Или все-таки достойные наследники, готовые к познанию Вечности, Совершенства и Любви? Вам почему-то кажется, что мне не обойтись без миллионов слуг по всей планете, и вы служите мне после того, как заставляете себе подобных служить себе. А мне ведь слуги не нужны. Я, как понимаете, хорошо готовлю, раз смог заварить всю эту кашу.

Почему же Адам и Ева не остались в раю? Ответ очевиден: они сами ушли. Они поняли, что в моем совершенном мире они – единственные несоверенные, трусливые, беспокойные создания. Они не могли больше оставаться в раю потому что в душе у них не было рая.

Есть миф о том, что Бог дал человеку выбор. На деле человек сам придумал для себя этот выбор и с тех пор, то есть с самого начала, не считается с Богом.

В какой-то момент кому-то из вас почему-то открылась тайна Справедливости, причем открылась сама собой, я к этому никокого отношения не имею. И вот этот умный человек подумал, что я должен бы вас всех возненавидеть за ваш Вавилон, Содом, Гомору и вообще за все бесчеловечное человечество, которое вы успели к тому времени народить. И вот потоп, заметьте, опять-таки ваше представление о божьей каре. Мне же не нужен ни потоп, ни ковчег, ни семь казней египетских. Я бы, простите за выражение, плюнул на вас и ушел в какое-нибудь тихое местечко разводить пчел: вот поистине прекрасные трудолюбивые создания. Но нет, ваша гордыня никогда не позволила бы мне оставить вас, и я остался. Я почему-то спас Ноя, когда у меня был шанс избавиться от всей этой людской мороки. Потом написал Библию и дал ее Моисею и другим пророкам да апостолам, которые почему-то присвоили себе мои авторские права. Н смейтесь. Ведь Библия – слово Божье, но почему-то нет ни одного евангелия от Бога.

В какой-то момент кому-то из вас почему-то открылась тайна Справедливости, и тогда я стал всевидящим карающим Богом. Мне это не нравилось, потому что на вас уходило слишком много времени, а вы его не стоили. Но все же быть карателем лучше, чем тем, во что я потом превратился. Точнее вы певратили меня.

Наконец вам надоело жить в вечном страхе, и вы сделали меня ласковой наседкой, милиым, всевидящим но всепрощающим Богом, который любит вас всех (интересно за что?). Вы заставили меня отдать вам своего единственного сына, но это, повторяю, ваше представление о Боге и его божественном милосердии. Я же не смог бы быть таким жестоким по отношению к своему собственному сыну и его бедной матери. А вы смогли.

Вы долго корили себя за это, пугали скорой расправой, но ваш инстинкт самосохранения оказался сильнее любого бога. И чтобы оправдать всю нелогичность вашей истории, вы сделали из меня огородное пугало, готовое взять на себя всех ворон на вашей грядке. Я все вижу, все понимаю, я справедлив, но почему-то все прощаю. Более того, я люблю вас и стремлюсь на помощь каждому из вас, стоит вам только раскаяться или ПОДУМАТЬ, что вы раскаились. И я же должен хранить ваших царей, ваших деспотов, которые на деле могущественнее, чем я.

Вы поете псалмы и каноны, но мне, а себе, своей гениальности, благодаря которой я все вам прощаю и я же в ответе за все ваши грехи. Я Бог, с большой буквы, Бог, не имеющий право на маленькую, Бог, которому нельзя ошибаться, выбирать между Добром и Злом, потому что он всегда добрый, Бог, который не имеет выходных, не может уехать в отпуск, взять белютень, сорваться, в конце концов.

После всего этого кто из нас слуга, а? У кого нет никаких прав, даже самых необходимых? Чьи права нужно защищать?

Соня. Шахматы ("Сердцебиение")

Комната для трудных подростков ничем не отличалась от обычных комнат обычных подростков пансиона. Разве что была немного меньше и здесь давно никто не вытирал пыль. Терпимо, если, конечно, у вас нет аллергии на пыль. В чем же смысл подобной комнаты? А смысл в том, чтобы чувствовать себя изгоем, обузой и чем-то ужасным: надо же, ты трудный ребенок в царстве пай-мальчиков.
Но меня это не волновало. Аллергии на пыль у меня тоже не было, так что я спокойненько сидела на широком подоконнике большого круглого окна и смотрела, как девочки и мальчики в синих костюмах чинно гуляют по парку, стараясь ни в коем случае не наступать на ровненький, прямо-таки обчекрыженный газон. Нет, у этой комнаты явно были свои плюсы. Во-первых, нигде больше нет таких широких подоконников. Во-вторых, окна всех других комнат этого пай-заведения были скучными прямоугольными, к тому же к ним не разрешалось подходить: не дай Бог, на стекле останутся отпечатки пальцев (здесь их не конечно выявляли, не полицейский участок все-таки, да и не нужно было, здесь никто не умел врать, хотя и правду никто не говорил, потому что все молчали: это ведь неприлично, разговаривать). Ну и последнее преимущество этой позорной комнаты: дверь заперта, и тебе не нужно участвовать в идиотских играх этих не то живых, не то мертвых детей.
Вы сейчас подумаете, что я жила в каком-то аду, и что дети, окружавшие меня, были просто настоящими зомби. Уверяю вас, это не так. Вообще я спокойно подчиняюсь любым, даже самым нелепым, приказам. Но сегодня почему-то не получилось. Не знаю почему. Может просто сегодня не мой день, а может у меня действительно начинается новая жизнь? Не знаю. У меня не получилось то, что все остальные делали без особого усилия: подчинялись и не думали. Я посмела подумать, и вот я уже трудный ребенок. И только здесь, в этой пыльной чердачной комнате, я вдруг поняла, что мне все равно: трудный ребенок или паинька, какая разница?
Нет, разница однозначно была, только вот какая? Думать не хотелось, просить прощения тем более. И потом, мне даже нравилось мое положение. Нравилось то, что ничего уже не изменить, а значит и делать ничего не надо.
Проворачиваю в голове все то, что сейчас наговорила и думаю: “Ну вот, я делаю из мухи слона! Обычное, вполне нормальное и заслуженное наказание, а я философствую так, будто со мной случилось что-то такое… Даже страшно подумать, что”. Нет, мое наказание было не совсем обычным, потому что здесь никого никогда не наказывали, такими смирными были детки в этой клетке. Но одно наказание, к тому же всего на пол дня, не делало меня ни изгоем, ни мученицей, ни, уж тем более, бунтаркой. Просто мне нравилось думать, что я чем-то отличаюсь. Кроме того мне нравилась мысль, что я – настоящая героиня, раз терплю такую жизнь. Люди ведь на самом деле больше любят горе, чем счастье. Вот и мне хотелось гвоздей в ладонях и тернового венца. Кто-то внутри меня, кто-то явно поумнее, все время твердил мне, что это глупо. Но даже отлично понимая, что этот кто-то прав, я не могла ничего с собой поделать: когда тебе хорошо, нужно скорее представить, что тебе плохо (странно то, что когда тебе по-настоящему плохо, ты можешь думать только о счастливом конце). Это был какой-то… как бы это сказать?… каприз! Да, каприз: как маленькая девочка, которую никак не уговорить проглотить ложку каши, я не могла уговорить себя выплюнуть хоть немного того вымышленного горя, которое сварила для себя. Так было намного приятнее.
-Поиграем?
А я и не заметила, как дверь открылась и в комнату вошел усатый дядька с добрыми глазами и деревянным ящиком под мышкой: шахматы.
-Я не люблю шахматы, – я не поздоровалась с ним, потому что он не поздоровался первым, а теперь было уже поздно что-то исправлять, пусть все остается как есть, тем более, что я его совсем не знаю, хотя вбитые в мою голову правила хорошего тона подсказывют, что так нельзя.
-Я буду играть без королевы, – без лишних предисловий сказал он.
-Согласна!
Вы не замечали, что когда дети играют в шахматы, они всеми правдами и неправдами пытаются заполучить не короля противника, а королеву. Если бы я была постарше, да к тому же феминисткой, это стало бы еще одним доказательством того, что в мире женщина играет главную роль, а не мужчина. Но в шахматах все намного проще. Просто королева, или ферзь (не хочу казаться феминисткой, рано мне еще глупостями заниматься) ходит в любом направлении и может “съесть” кого угодно. По логике “съел” королеву – “съешь” и короля. А если твой противник с самого начала играет без королевы, значит он уже проиграл.
На втором месте после королевы у меня стоит конь. Я положила глаз на лошадку противника, и после нескольких ненужных и нелогичных ходов все-таки заполучила ее. Мой противник играл черными, как истинный джентльмен “пропустив даму вперед”. Черные фигуры в этом комплекте были темно-коричневыми. И теперь я разглядывала коричневую, почти шоколадную лошадку.
-Твой ход, – иногда мне приходится напоминать о том, что игра еще не закончилась.
Отложив лошадку, я решила выбрать себе новую цель: без цели играть нельзя. Самой правильной целью для меня был бы король, но король самая глупая и слабая фигура, за ней неинтересно охотиться. Я выбрала ладью, которую тут же съела королевой (не надо было давать мне такую фору).
-Шах и мат.
-Но как?! – я не верила своим глазам, но еще больше не верила противнику: он точно врет. – А если так?
-Тогда я так? – он уже хотел снять моего короля с доски.
-Не, подождите! А если так?
-Тогда я – так.
-А если так?
-Тогда…
Больше всего меня огорчало то, что игра закончилась, и мне больше никого не “съесть”. Король, конечно, самая слабая фигура, но без него играть нельзя. Правила такие.
-Это все капризы., – мой противник смотрел на меня добрыми глазами, расставляя на доске фигуры.
-Я больше не хочу играть, – я обиделась на него, хотя тот, кто поумнее меня, твердил, что это тоже глупо.
-Конечно, конечно. Я тоже не собираюсь играть. Просто хочу тебе кое-что объяснить. Капризы, конечно не запрещены, но они на самом деле ничего хорошего не делают. Они как паразиты. Вы уже проходили паразитов по биологии?
-Давно, – я махнула рукой: хотела показать, что я уже взрослая.
-Так вот, капризы как паразиты. Они питаются тобой, забирают твою энергию, отнимают твое время, отравляют тебя упрямством, заметь, совершенно бессмысленным и никому ненужным упрямством. И после всего этого ты вдруг понимаешь, что ничего хорошего взамен они тебе не дали. Из-за какого-то глупого принципа поссорился с другом. Пожертвовал чем-то или кем-то ради своих капризов. А что потом? Думаешь, они тебе за это “спасибо” скажут? Нет. Капризы очень неблагодарные существа. Спрашивается: тогда зачем идти на поводу у них? Зачем?
Второе “зачем?” явно было не риторическим.
-Не знаю, -честно призналась я.
-Я тоже не знаю, – улыбнулись усы и глаза этого странного дяди. – Поэтому я и не капризничаю. А ты?
-Я тоже!
-Правда? – усы улыбнулись еще шире. – А шахматы?
-Что шахматы?
-То, как ты играешь в шахматы.
-Как?
-Как капризный ребенок. Хочу лошадку, дайте мне лошадку. А что произойдет после того, как ты “съешь” эту самую лошадку, об этом ты не задумываешься. Ты думаешь смысл шахмат в королеве? Нет, смысл шахмат в том, чтобы думать. Я, например, не люблю королеву. – Я опешила. – Да, да, – улыбнулись усы, – не люблю Эта фигура такая сильная, прямо лакомый кусочек. И мы перестаем думать о главном, и думаем только о том, как бы заполучить чужую королеву и не лишиться своей. К сожалению в жизни тоже так, – как-то странно вздохнули глаза.
Пауза.
На уроках этикета нас учли, что пауза во время светской беседы просто недопустима, и что если между вами и вашим собеседником вдруг повисло неловкое молчание, надо говорить о каких-нибудь общепринятых темах, например о погоде.
Но я-то знала, что если нарушать такие нужные паузы глупым разговором о погоде, можно вспугнуть собеседника, и, возможно, он больше ничего умного не скажет. А если так, пусть лучше молчит.
-Надо смотреть на доску, а не фигуры. Надо видеть общую картину, а не отдельный каприз. Не то жизнь перестанет существовать, а на ее место придут отдельные маленькие и никчемные капризы. Видела, как проходит день маленьких детей? У нас дни делятся так: вчера, сегодня, завтра. А у них все намного интереснее: время играть, время поесть, время поспать. Это все сегодня, но они об этом даже не догадываются. Но им можно, детям все можно. А взрослым?
-А взрослым нельзя, потому что взрослым не надо играть, им надо выигрывать.  – Это была не я, а тот, кто умнее меня.
-Но если гоняться за победой, никогда не получишь удовольствия от игры, – а вот это уже я.
-А кто это сказал? – усы широко улыбнулись.
-Я говорю!
-А еще ты говоришь: когда тебе хорошо, нужно скорее представить, что тебе плохо.
-А вы откуда знаете?
-А ты думаешь я всегда таким умным был?

Соня. Дантист

Это уже превратилось в привычку - вредную привычку. Впрочем, ничего плохого нет в том, что...
Есть! Черт бы меня побрал, есть! Зачем? Зачем каждый день делать то, что никому не нужно? Что-то, что под запретом - неформальным, конечно, но все-таки, - что-то, что не приносит никакой пользы и... Неужели я все еще на что-то надеюсь? Глупо. Я ведь совсем не этого хотел...
А, вы все еще здесь? Подслушиваете? Подслушивайте, я не против. Даже сделаю вам одолжение, начну  с самого начала, чтобы вы все поняли.
Стать врачом хотел с самого начала. Но вот только каким? - вот в чем вопрос. Мне нравилась генетика. Но родители были против. Тогда я решил стать хирургом, в тайне надеясь, что буду проводить строго запрещенные эксперименты в каком-нибудь строго секретном подвальчике. Но в десятом классе что-то пошло не так. Я вдруг увлекся макросъемкой и решил стать дантистом. Правда, одно к другому никакого отношения не имеет, но все же...
Мне не повезло: я по своей сути новатор. Эксперименты, открытия - вот что меня волнует. А какие эксперименты у дантиста? Хотя, это как посмотреть. Я ведь сделал свое открытие...
 Послушайте! Коронки, которые никогда не портятся, не ржавеют, не выходят, послушные, стойкие, вечные... Любые испытания - сахар, соль, газировка. Да что там газировка! Кислота! Им все не по чем! Это значит поставил коронку один раз, и можешь забыть о дантисте пока не понадобится еще одна. Только вот...
Я забыл, что медицина, впрочем как и все, что есть в двадцать первом веке, - бизнес. Если одной коронки хватит на всю жизнь (а может и на несколько жизней), врачи явно в убытке. То есть не врачи, а клиника. Мы-то свою фиксированную зарплату получаем (иногда даже с опозданиями), хотя раньше нам еще и проценты обещали. Но эти проценты идут в семейный бюджет владельца клиники. Следовательно, именно по его карману приходится удар, когда кто-то из нас делает что-то полезное не бизнесу, а пациенту. Нет, делать плохо - это тоже убытки. Это значит, что в нашу клинику просто не будут ходить. А вот сделать все с четким расчетом можно. Поставил коронку так, что через пять-семь лет ее придется менять, и знаешь, что через несколько лет к тебе придет пациент, которому ты говорил "Прощайте", но имел в виду "До свидания". Дело в том, что когда коронка неожиданно портится и есть становится крайне неудобно (есть - главное, что мы делаем за всю свою жизнь), люди начинают паниковать. Куда деться?! Начинают вспоминать, кто им ставил коронку в прошлый раз - пять-семь лет назад. Находят пожелтевшую визитку, звонят и вздыхают с облегчением, когда вы назначаете им прием. Вот это называется постоянный клиент. Здесь есть еще один плюс: с каждым годом цены на те или иные услуги растут. Ничего личного, только бизнес.
А если коронка вечная... Это как продавать батарейки и создать вечный двигатель. Бьешь по своему же собственному бизнесу. Поэтому мои вечные коронки сразу же запретили. По крайней мере в нашей клинике (наш босс думает так: "Мой дом, мои законы", а на медицину ему наплевать). Я подумывал о том, чтобы уволиться и пойти работать в другую клинику. Но во всех частных клиниках такие же в-умные частники, как мой босс. А в государственных врачам платят столько же, сколько нашему младшему санитару, а у меня тоже, извините, жена и дети.
Еще у меня была такая идея: а что если объявить о своем открытии, записать его, зарегистрировать, все как положено, а потом продать патент кому-нибудь за полмиллиона долларов, купить жене шубу, а себе машину и продолжать спокойненько работать. И пусть у кого-нибудь другого будут проблемы с начальством.Возможно, правительство заинтересуется моим открытием (как будто оно вообще чем-то интересуется), откроет целую стоматологическую клинику, где будут ставить мои супер коронки, может даже клинику назовут моим именем. А может меня пригласят туда работать главврачом и будут платить вдвое больше, чем платят сейчас. А если даже не пригласят работать, у жены все равно будет шуба, у меня машина и фиксированная зарплата, на которую мы и так неплохо живем.
Я как-то сказал это все старшей медсестре. Но она посмотрела на меня, как на сумасшедшего и посоветовала показаться психологу, а лучше психиатру. А потом ко мне пришел главврач (который и лечить-то толком не умеет, поэтому мы его называем менеджером, хотя он записан как главврач) и посоветовал мне забыть о своих коронках. Он сделал пару недвусмысленных намеков, даже бровями повел так, как только в фильмах бывает, и я понял, что медицина теперь даже не бизнес. Это уже мафия (хотя сейчас любой бизнес - мафия). Пришлось забыть о вечных коронках. Хотя я все еще каждое утро начищаю их до блеска. Именно это бесит меня больше всего!
Хотя... Вам, наверное, интересно будет послушать эту историю. Не потому что я суперинтересня персона, сам знаю. что теперь и гроша ломаного не стою ни как врач, ни как человек. Но коронки... Знаете, один раз я все-таки...
Ко мне вошла женщина. Не молодая, но и не старая. Она была одета как-то странно, как будто это ее совсем не волновало (надо же! а я думал таких женщин больше нет). И смотрела она на меня очень странно, будто хотела что-то понять.
-Здравствуйте, - что еще я мог сказать?
А она как-то странно ответила, точнее спросила:
-Вы хороший врач?
Я опешил.
-Да, - стандартный ответ. Мог бы сказать, что лучший дантист в этой клинике, ну да коллег унижать не стоит.
-Нет вы не поняли, - сказала женщина. - Я пвторю вопрос: вы хороший врач?
И прежде чем я успел открыть рот, она продолжила:
-Понимаете, мой муж умер два года назад и оставил мне массу долгов. Я погасила все, но денег на "черный день" больше не осталось. А сегодня и есть этот черный день. Наши зарплаты сократили на 10%-ов, а цены, наоборот, выросли вдвое, теперь даже на колготки денег тратить не хочется. А у меня двое детей и оба подростки. А вы, наверное, знаете как трудно сейчас с детьми, особенно когда они вот-вот кончат школу - репетиторы, выпускной вечер, влюбленности, подарки. У меня один мальчик и одна девочка. Дочка... А девочки обходятся чуточку дороже, чем мальчики. Ну да ладно. Я все ради них сделаю. Только вот... Понимаете, мне нужен честный ответ. Если вы поставите мне коронку, которая заржавеет уже завтра, я не смогу придти к вам через год, и заплатить за еще одну, даже если вы сделаете мне 70%-ную скидку, как особому клиенту (хотя я вовсе не особенная). Мне нужна такая коронка, чтобы... Знаете? Как любовь. С этого момента и до конца. "Покуда смерть не разлучит нас". Хотя, с коронкой человека даже смерть не разлучит.
-Знаете... - слова почему-то застряли в горле (не знал я, что такой впечатлительный, а еще хирургом стать хотел), - я не хороший врач, а очень даже плохой. Я только-только начинаю понимать, что оказался не в том месте, где надо. Мне надо было стать генетиком и заниматься своими экспериментами. Ну, или хирургом на худой конец, хотя сейчас мне кажется, что и хирург из меня получился бы никакой. Вот, вы только пару слов сказали, а у меня уже руки дрожат. Какой из меня хирург? Нет, генетика - это мое. А дантист... Коронки, мосты, рентгены, чем-то похожие на макросъемку... А я-то думал, какая между ними связь... Я плохой дантист. Но у меня есть то, что вам нужно. Коронки... Вечные коронки... Верные... Чтоб прямо сейчас и до самой-самой смерти. Как любовь.
-А сколько они стоят? - спросила женщина. - Сколько стоит любовь простой коронки?
-Нисколько. Любовь дают задаром. К тому же они запрещены. Не потому что опасны, нет, просто они слишком хороши для нашего делового века. Как и вечная любовь. Правда, я еще не пробовал их ставить никому, но уверен, что вам они понравятся. Поставлю вам коронку и уйду из клиники, потому что это не мое.
...Это был единственный пациент, которому я поставил эти коронки. Я не ушел из клиники, как обещал, мужества не хватило. Все-таки у меня жена и дети. Но начиная с того момента, как дверь за ней тихонько закрылась, и до сих пор я жду ее. Прошло уже семь лет,  ее все нет. И иногда мне кажется, что я не такой уж плохой дантист. А иногда я думаю, может коронка сломалась, а она не пришла, потому что еще тогда, с самого начала, сказала, что не придет через год. Ну так кто я? Новатор, или все-таки человек, которому давно пора к психиатру?
Интересно, сколько длится вечная любовь коронки?

Соня. Вечер. ("Аминь")

Этим вечером было удивительно тепло, но руки Иуды дрожали. "Черт! Я же так выдам себя." Иуда зажал пальцы в кулаки, попытался успокоиться, но ничего не получилось. Тогда он спрятал руки под плащом и прислонился к колонне у самого порога, будто вглядываясь в ночь: так он казался спокойным и безмятежным.
На лестнице послышались гулкие шаги: кто-то торжественно спускался вниз.
"Петр. Этот напыщенный.... Нет, успокойся, успокойся!" - подумал Иуда и крепко стиснул край плаща.
-Вечер сегодня очень теплый, - Петр остановился рядом с Иудой и попытался заглянуть ему в лицо.
-Да, необычайно теплый, - Иуда не смотрел на Петра.
-Ты слышал, что он сказал? - Петр все еще пытался заглянуть в лицо Иуды, но делал вид, будто смотрит на дорогу.
-Он сказал, что это последний вечер, - голос Иуды дрожал, но он надеялся, что Петр не заметит этого. И тот не заметил.
-Как ты думаешь, что он хотел сказать? - теперь Петр смотрел только на дорогу.
На мгновение Иуда замер. "Неужели он знает? Но откуда?! Или Учитель сказал ему? Но зачем?  А может он ничего не знает? Тогда что он пытается узнать у меня? А может он просто болтает, впрочем как всегда? Но я не должен себя выдавать! Если я и дальше буду молчать, он поймет, что что-то тут не то. Но что же мне ему ответить? Сказать, что не знаю ответа на его вопрос? Он сразу поймет, что я лгу. Но не скажу же я ему правду! А если..."
-А ты как думаешь? - пробормотал Иуда.
Петр, казалось, ожидал этого вопроса. Он повернулся к Иуде и торжественно посмотрел на него.
-Я думаю... Он хотел сказать, что теперь нас ожидают великие дела! Поэтому это последний вечер, когда мы сможем собраться все вместе в уединении и покое. Может, он больше не сможет наставлять нас, и нам самим придется принимать решения. Правильные решения! Я думаю, это значит, что мы наконец готовы!
Иуда смотрел на него, не скрывая отвращения.
-К чему готовы, Петр?
-К великим делам! - повторил апостол, и глаза его загорелись каким-то странным, нездоровым огнем.
"Какой болван! - подумал Иуда. - А я думал, что он что-то заметил. Да разве он видит что-либо, кроме себя и своего "величия"!"
Но говорил он спокойно:
-Петр, а по-твоему все, что мы делали до этого "последнего" вечера,  дела не великие?
-Великие. Но теперь нас ждет что-то большее!
-Что может быть больше для лекаря, чем выздоровление больного?
-Иуда, брат мой, сейчас ты не видишь того прекрасного, что откроется перед нами уже завтра. Но завтра придет, и ты увидишь...
-Что увидит?
Апостолы обернулись. У открытой двери стояла Магдалена. На ней не было головного платка, волосы золотыми волнами падали на плечи, глаза блестели.
"Как она прекрасна!" - подумал Иуда.
-Как ты смеешь?! - вскричал Петр.
-Что?
-Как ты смеешь, женщина, появляться здесь этим вечером?!
-Этим вечером? О чем он? - Магдалена смотрела только на Иуду.
-Он сказал, что сегодня - последний вечер, - прошептал Иуда.
-Ах вот как, - Магдалена скрестила руки на груди. - Тогда я еще больше хочу увидеть его.
-Ты не можешь увидеть его сегодня. Уходи! - Петр схватил Магдалену за запястье и потащил к выходу.
-Отпусти, ты делаешь мне больно! Разве этому он тебя учил?!
-Да как ты смеешь?! - Петр замахнулся. На миг Иуде показалось, что он действительно ударит Марию.
Он бы ударил...
-Тихо, - на лестнице появился Иисус.
Петр немедленно отпустил Магдалену и склонил голову перед учителем. Иуда последовал его примеру.
Магдалена поправила платье и пригладила растрапавшиеся волосы.
Иисус медленно спускался по лестнице.
-Нервный он у тебя какой-то, - проворчала Магдалена.
-Во всем виноват я, - улыбнулся Иисус. - Я сказал, что сегодня последний вечер, и все беспокоятся. - Потом он обратился к ученикам: - Идите, ваши братья ждут вас.
Петр повиновался не раздумывая. Иуда помедлил немного. "Неужели он скажет ей? Нет, нельзя! Но так хочется, чтобы она знала всю правду!"
Магдлаена смотрела на Иуду с нетерпением. Когда он наконец исчез на лестнице, Мария повернулась к Иисусу.
-И что это значит?! Какой еще последний вечер?!
-Ничего, - улыбнулся Иисус. - Это очередная загадка.
-Неужели обязательно говорить загадками?! Нельзя сказать по-человечески?!
-Нет. Тогда они перестанут думать. А когда человек перестает думать, он перестает быть человеком.
-А обо мне ты подумал?! Я же волнуюсь.
-Не надо волноваться.
-Это хорошо. Но сегодня я останусь с вами. То есть с тобой.
-Нет, Мария. Не надо, иди домой.
-Я так и знала! Ты такой же, как он! Все вы одинаковые!
Иисус не ответил. Он просто терпеливо ждал, пока Мария сама успокоится. Но она продолжала:
-Щадишь меня?! Считаешь слабой?!
-Нет. Не тебя. Но твоего сына. Он проснулся и плачет в люльке, а бабка Сара никак не может успокоить его.
-Откуда ты знаешь? - прошептала Мария.
-Ты ведь тоже это знаешь. Он просыпается каждый час и ищет тебя. Прошло уже больше часа. Он плачет.
-Ничего, пусть плачет. Пусть привыкает, мужчина в конце концов. А я остаюсь с тобой!
-Не надо. Сегодня не будет ничего интересного. А ему ты нужна больше, чем мне.
-Неправда! Ты просто щадишь меня!
-Если бы щадил, позволил бы остаться, - улыбнулся Иисус.
Мария тоже улыбнулась: она не знала почему, но все ее беспокойство и злость исчезли.
-Ты не такой, как все, Иисус.
-Все мы не такие, как все, - ответил он. - Пойдем, я провожу тебя до ворот. Уже темнеет, тебе нужно быть осторожной.
Он обнял ее за плечи, и они вместе пошли по дороге к воротам. Смеркалось.

-Я больше никогда не буду пить вино, - прошептал Варфоломей.
Апостолы сидели за столом и ужинали. Иисус был спокоен и, как показалось Иуде, даже весел.
-Почему же? - спросил Иуда и пригубил чашу.
-Если это Его кровь, я не могу ее пить, - Варфоломей оттолкнул чашу. - Слишком много людей ее пьет.
Иуда замер. Он тоже оттолкнул чашу и снова посмотрел на Иисуса.
Тот говорил с Петром. Глаза Петра блестели, он усердно кивал в ответ на каждое слово Учителя и что-то лепетал.
"Этот фанатик! Он думает, что его ждут великие дела! Разве он знает, что значит быть великим. Ведь это значит страдать больше всех! А сможет ли фанатик страдать?..."
-Иуда, - позвал Иисус.
Иуда встрепенулся, как раненная птица.
-Да, Учитель, - сказал он, не глядя на Христа.
-Друг мой, иди и сделай свое дело.
""Друг мой"! Зачем же ты так говоришь?!"
Иуда встал и медленно пошел к двери.
-Ты поручил ему что-то, Учитель? - спросил Петр и с завистью посмотрел вслед Иуде.
-Да, - спокойно ответил Иисус,
-Могу ли я помочь Иуде? - стиснул зубы Петр.
-Иуда справится, - улыбнулся Иисус. - Я попросил его отсчитать тридцать серебрянников, он хорошо считает.
-Да, Учитель, - Петр успокоился.
Но вдруг Варфоломей поднял голову.
-Учитель, уже темно, позволь мне зажечь факел и осветить Иуде путь.
-Звезды светят сегодня очень ярко, - спокойно ответил Иисус, - они осветят путь Иуде.

Иуда быстро спустился по лестнице. У двери стояла Магдалена.
-Ты не ушла? - испуганно спросил он.
-Ушла, - ответила она. - И вернулась.
-А твой сын?
-Он спит. Я бежала всю дорогу. Прошло меньше часа.
-Зачем ты вернулась?
-Я хочу увидеть Его.
"Неужели она все знает? Нет! Не может быть!"
И вдруг он понял, что она ничего не знает. И не узнает, если он не скажет ей сейчас. Ведь сегодня последний вечер, завтра утром уже будет поздно...
-Мария... - прошептал Иуда, и голос его дрожал.
-Что?
"Интересно, что труднее? Сказать о предательстве или о..."
-...я люблю тебя...
"...любви..."
Она смотрела на него большими наивными глазами. Она все знала.
-Зачем ты так?
-Значит ты не можешь меня любить?
Магдалена покачала головой.
-Нет.
-Теперь я понимаю, насколько я жалок.
-Ты не понимаешь. - Она улыбнулась блаженной улыбкой. - После Него мне никого не надо.
-Он... - прошептал Иуда.
-Да, Он, - ответила Мария.
-Ты права. Конечно, Он. - Руки Иуды дрожали. Он схватился за курчавые волосы, чтобы она не заметила этого, но так было даже заметнее. - Конечно, Он, - повторил Иуда. - Он добрый, как солнце. Он неземной, как небо. Он... просто совершенство, да?
-Он не такой, как все.
-Мария! Он ненастоящий!
Мария сощурилась.
-Что ты говоришь?!
-Он не может любить тебя. Он не может любить одну тебя. Он любит всех. Он не сможет любить тебя по-настоящему.
Магдалена скрестила руки на груди.
-А ты, значит, сможешь?
-Да! Я не витаю в облаках и не питаюсь манной небесной. Я настоящий мужчина, из плоти и крови! И эта кровь кипит в моих жилах, стучит в висках и заставляет сердце биться быстрее. Биться только для тебя!
Ему было сложно говорить, сложно думать, сложно смотреть на нее и восхищаться ею, любить ее и знать, что она не полюбит его. Не полюбит за один этот вечер. А больше времени у него не было. Все было сложно для него. А для нее все было предельно просто.
-Бедный Иуда, как мне жаль тебя.
-Я не хочу, чтобы ты меня жалела! Я хочу, чтобы ты любила меня!
-Я не могу.
-И он не сможет любить тебя!
-Я знаю.
-Что? - Иуда смотрел на нее, как на сумасшедшую. - Тогда... почему?
-Ты не понимаешь. Для меня он как недосягаемая вершина, мечта, которая никогда не сбудется. Ты знаешь это и не хочешь, чтобы мечта сбылась, потому что тогда она перестанет быть мечтой. Я не хочу, чтобы он любил меня. Я не хочу, чтобы мечта сбылась...
Иуда был ошеломлен. Он не ожидал такого прямого и честного ответа, хотя в глубине души знал, что она должна ответить именно так.
-Значит и ты - моя несбывшаяся мечта. Но я так хочу, чтобы она сбылась...
-Потому я и говорю: мне так тебя жаль.
-Конечно, жаль... Кто я рядом с ним? Жалкий предатель, вот кто я такой!
-О чем это ты? - Мария с ужасом посмотрела на Иуду: уж не сошел ли он с ума?
Иуда на секунду замер. Она смотрела на него своими большими ясными глазами, а у него перед глазами почернело.
"Сказать, или нет? О любви говорить оказалось намного сложнее. Значит можно сказать и об этом".
-Знаешь, почему эта ночь последняя? - Иуда смотрел на Марию как-то торжественно и зловеще.
-Нет.
-Завтра утром его арестуют.
-Что?
-Я точно знаю...
-Надо предупредить его!
-Он знает...
-Ты сказал ему?
-Нет, это он сказал мне.
-Он спасется?
-Нет!
-Откуда ты знаешь?!
-Потому что я сам предам его городской страже!
Иуда все правильно расчитал. Его торжественный тон, безумный взгляд, зловещие слова: это было эффектно. Мария смотрела на него, как на что-то омерзительное. Но хуже всего было то разочарование, которое сквозило в ее взгляде.
"От Петра она бы ожидала этого... Но не от меня..."
Они молчали, только смотрели друг на друга: она с отвращением, он со страданием...
"Фанатики не могут страдать..."
 Первым не выдержал Иуда. Он упал на колени, схватил голову руками и заплакал.
-Не смотри на меня так! Он сам попросил меня это! Он сказал, чтобы я предал его городской страже, чтобы его...
Когда он открыл глаза, она сидела рядом с ним, чуть склонив голову, и нежно смотрела на него.
-Понимаю, - прошептала она.
-Что?...
-Будь я на его месте, я бы тоже выбрала тебя.
-Но почему? Почему именно я?
-Потому что ты самый лучший. И потому что только ты согласился бы...
-Теперь я уже жалею, что согласился! Я думаю, что...
-Что? - она выпрямилась.
Он тоже выпрямился.
-Я не буду его предавать! Не хочу!
-Тогда ты будешь настоящим предателем! Ты предашь своего Учителя, - в ее голосе чувствовалась сталь.
-И это ужасно...
Руки Иуды снова задрожали.

-Я пойду за тобой, Учитель, и в огонь, и в воду, и в тюрьму, - повторял Петр.
-Уверен? - Иисус только улыбался.
-Конечно! Ты же не сомневаешься, Учитель!
Вдруг к ним подошел Варфоломей.
-Учитель, уже темно. Небо заволокло тучами, а Иуда должен скоро вернуться. Позволь мне зажечь факел и встретить его.
-Иди, - Иисус чуть заметно кивнул в сторону двери.
Варфоломей бросился к двери и снял один из горящих факелов, висевших рядом с ней.
-Прошу прощения, Учитель, - Петр встал и подошел к Варфоломею. - Послушай, не слишком ли ты заботишься об Иуде?
Варфоломей как-то странно улыбнулся.
-Сегодня же последняя ночь, брат мой.
-И что это значит?
-Это значит, что сегодня последняя ночь человеческой злобы. Завтра утром мы все станем добрыми и заботливыми людьми. Но я хочу начать уже сейчас.
Он сжал в руке факел, еще раз улыбнулся Петру и вышел.

-Как же ты предашь Его?
-Я поцелую Его на базарной площади, и тогда стража поймет, кто Он.
-Как это ужасно, - Мария вытерла губы тыльной стороной руки. - А почему именно поцелуй?
-Чтобы остальные ни о чем не догадались до последнего момента.
-А что ты скажешь им потом?
-Ничего не скажу. Деньги говорят сами за себя!
-Деньги? Какие еще деньги?
Иуда стиснул зубы.
-Он сказал, чтобы я взял тридцать серебрянников за его жизнь! - Он ударил кулаком о стену. - Как это подло! Как он посмел!
-О чем ты?
-Вот, значит, что Он обо мне думает!
-Нет, нет, ты не понимаешь. Он все делает првильно.
-Ну конечно, ты всегда на Его стороне!
-И ты тоже. Ведь если бы ты предал его за даром, это означало бы, что ты просто завидовал ему! А деньги... это совсем другое. Жадность лучше, чем зависть и честолюбие.Она, в какой-то мере, оправдывает любое предательство.
-Но почему тридцать?! Почему не сорок, тысячу, тридцать тысяч?! Золотом!
-Смешной ты, Иуда. Ну подумай, кто даст тебе сорок серебрянников за какого-то философа?
-За какого-то философа! За мудреца, за лекаря, за Учителя, за...
-Я знаю, но они этого не поймут. Нынче золотом платят за убийц и насильников, а не за философов.
-Значит тридцать.... Тридцать - это хорошо... А дуб - то что надо...
-Что? - Мария с ужасом посмотрела на Иуду.
-Ничего.
-Даже не думай об этом! Он бы не допустил этого!
-Он сам просил меня об этом... Или он думал, что я спокойно предам его?... Нет... Он знал... Он допустил... Он сам попросил...
-Глупец!
На лестнице послышались чьи-то легкие шаги.
Магдалена встрепенулась.
-Петр?
-Нет, это не он. Это Варфоломей.
-Иди, скорее. Он не должен ничего знать.
-Поздно. Он наверное уже слышал наши голоса.
-Я скажу ему, что говорила сама с собой. Иди. И возвращайся...
Мария посмотрела на него большими наивными глазами: у нее так хорошо получлось притворятся наивной!
-Спасибо, - Иуда чуть наклонился, коснулся губами губ Марии, но это не был поцелуй.
"Поцелуй будет завтра", - подумал Иуда и исчез за дверью.
Когда на лестнице появился Варфоломей, Мария стояла одна.
-Что ты здесь делаешь? - спросил апостол Магдалену.
Она скрестила руки на груди.
-Прогонишь меня? Ударишь?
-Конечно нет, - засмеялся Варфоломей. - Прошло время человеческой злобы. Пойдем, я провожу тебя, твой сын уже проснулся и плачет.
-Да, час уже прошел, и он снова разбудил бабку Сару.
Варфоломей обнял Марию за плечи и повел к воротам, освещая путь факелом.
-Скажи мне, Нафанаил, - сказала Магдалена, - что лучше: быть жадным, или злым и завистливым?
-Лучше быть добрым и щедрым, - улыбнулся Варфоломей. - И, пожалуйста, не называй меня Нафанаил, мне не очень нравится это имя.
-Смешной ты, - улыбнулась Мария. - Дальше я пойду одна.
-Хорошо, но возьми факел, уже очень темно.
-Зачем мне факел? Звезды светят достаточно ярко. А факел тяжелый.
-Хорошо, - кивнул апостол, - но, пожалуйста, будь осторожна.
-Буду.
И Мария исчезла в ночи - последней  ночи человеческой злобы.

-Интересно и сколько же ты хочешь за свои услуги?
Огромный стражник смотрел на Иуду сверху вниз и от этого ему было не по себе.
-Я...я...я...я...
-Нет такого числа, - засмеялся стражник, видимо, очень довольный своей шуткой.
-Я хочу... сорок серебряных  монет, - пролепетал Иуда.
-Сорок?! - загремел стражник. - Ишь чего захотел! Сорок серебрянников за какого-то уличного шарлатана! Тридцать, или ты сделаешь все даром.
Он схватил Иуду за шиворот и стал трясти его, повторяя: "Даром!"
-Хорошо... хорошо... - пролепетал Иуда, - пусть будет тридцать... Но только не даром, пожалуйста, только не даром...
Стражник отпустил его, и Иуда упал на земляной пол казармы, больно ударившись головой.
-Только не даром... - повторял он, - только не даром... не даром...
"Жадность лучше, чем зависть и честолюбие. В какой-то мере она оправдывает любое предательство."

 

Соня. Малыш ("Аминь")

-Господи! Как я по тебе соскучилась! - одной рукой Магдалена держала завернутого малыша, а вторую протянула, чтобы обнять его.
Иисус медленно подошел к ней, обнял за талию и нежно поцеловал. Потом одними глазами попросил разрешение взять малыша. Магдалена колебалась.
Сорок дней никто кроме нее да еще бабки Сары, которая, собственно и принимала роды, не прикасался к ее ребенку. Для матери всегда намного спокойнее, когда ее малыш рядом с ней: так она сможет защитить его от всего зла, которое есть на свете. А зла на свете много. Все люди злые. И даже бабка Сара, которая первым увидела это чудо, которое теперь мирно спит на руках Магдалены. Даже бабка Сара злая! И женщины, которые заботливо завернули малыша в белое покрывало, тоже злые! И все женщины злые! И все мужчины злые! Все они опасны для малыша, и она, Магдалена, должна защитить свое беспомощное дитя ото всех!
Но Иисус... Разве он злой?..
Иисус отлично знал, о чем думала Магдалена. Но все же не проронил ни слова и терпеливо ждал, пока она сама решится сказать "Да", или "Нет".
Наконец она решилась. Несмело глядя на него, она осторожно протянула ему младенца. Иисус нежно обнял спящего малыша, отодвинул падающее на лицо некогда белое, а теперь уже красноватое от пыли покрывало и посмотрел на спящее чудо, которое держал. "Мальчик, - подумал он. - Мальчик... И весь в маму".
Магдалена мяла концы платка, который покрывал ее голову и защищал от лучей безжалостного солнца. Даже солнце злое! Ах, зачем же она отдала своего малыша?! Как же она теперь защитит его?! И она все сильнее теребила концы своего несчастного платка.
А Иисус не спешил возвращать малыша матери. Напротив, свободной рукой он аккуратно снял дорожную суму с плеча Магдалены и перекинул через свое плечо. "Тяжелая, - подумал он. - Как же она устала". Он обнял Магдалену за плечи. "Пойдем, тебе надо отдохнуть. И ребенку тоже".
"Пошли", - подумала она.
Они шли медленно.
Она не отрывала взгляда от ребенка. Он старался идти медленнее, чтобы не разбудить ребенка и чтобы его матери не пришлось идти слишком быстро.
Она смотрела только на малыша, но думала о нем. "Господи, как же я соскучилась по тебе, Иисус! Соскучилась по твоим добрым глазам и по тому прекрасному чувству, что я все-таки ошибаюсь. Ведь есть же добрые люди на свете. Ведь не все люди злые, да? Иисус?"

Потом они сидели на берегу ручья, в тени какого-то дерева, высокого и с густой кроной, через которую даже самые знойные лучи солнца не могли проникнуть.
Магдалена умылась и постирала красноватое от пыли покрывало, в которое был завернут ее малыш и запачканный головной платок: теперь он висел на ветке дерева, а волосы Магдалены колыхал легкий ветерок и золотило солнце. Так она была еще прекраснее.
...Так было всегда. Иисус молчал, Магдалена тоже. Потом она начинала разговор.
Сначала она просто болтала. Как сейчас. Она рассказывала о бабке Саре и о женщинах, которые укутали ее малыша в это покрывало. Тогда оно еще было белым, как снег, но сейчас, сколько его не стирай, оно уже не будет таким же ослепительно белым. Но все же оно чище ее собственной одежды, и это немного утешает ее: ее ребенку должно быть лучше, чем ей самой. И сейчас, и потом, всегда...
Иисус смотрел на ее блестящие глаза, золотистые волосы, нежные губы, длинные тонкие пальцы, ласкающие малыша. Как же он соскучился по ней...
Она все говорила и говорила, но на самом деле ждала пока он скажет что-нибудь. И он наконец заговорил.
-Мария... Почему тебя не было так долго?
-Долго? - Мария рассмеялась. - Сорок дней, Иисус. Как положено.
-Положено?
-Разве ты не знаешь? - Мария засмеялась еще громче. - Мать и ребенок должны жить вдали от людей сорок дней. А иначе и ребенок, и мать пострадают.
-Что же сделают люди матери и ребенку? Почему они пострадают?
-Сглазят, Иисус. Сгла-зят, - Мария смеялась еще громче.
-Смеешься?
-Мне смешно, потому что ты знаешь все о мире и о людях, но этих простых заветов ты не знаешь. Разве не смешно?!
-Кто завещал тебе это?
-Не только мне, Иисус. А всем матерям, и детям, и отцам. Всем. Это завещали наши отцы!
-Я знаю только одного Отца. И знаю, что он завещал нам. Он завещал нам этот мир. В нем есть все: тысячи запахов и звуков, тысячи цветов и оттенков, свет и тепло, влага и прохлада, любовь и нежность. Все есть в этом мире. И для кого все это? Для нас, для всех матерей и отцов, и, конечно же, детей, Чтобы открыв глаза, в первый же день ребенок увидел все это. А мы готовы отнять все это у наших детей, запереть их на сорок дней, а потом на всю их оставшуюся жизнь, лишить их того, что имеем сами, и что принадлежит им по праву. И почему? Потому что боимся самих себя?
Мария испуганно посмотрела на Иисуса.
-Сердишься?
-Нет, мне просто грустно...
Малыш давно уже проснулся и прислушивался к незнакомому голосу, который так ему нравился. Но голос замолчал, и ребенок стал плакать.
-Ой, прости, - засуетилась Магдалена. - Он голоден, надо его покормить.
-Мне уйти?
-Нет! Ты же не сглазишь, - Мария снова засмеялась.
Ребенок услышал смех матери и решил, что тоже будет смеяться, но только после того, как она его покормит. 
Иисус смотрел на блестящую под солнцем воду, пока Магдалена кормила ребенка.
Разговор прервался, но теперь его должен возобновить он.
-А ты знаешь, чей он? - Иисус робко посмотрел на Магдалену, но она уже закончила и одевалась. А ребенок смеялся, как и решил.
-Мой. А чей же еще? - Магдалена заботливо укутала малыша в покрывало.
-А отец кто?
-Какая разница? Он только мой. - Магдалена улыбнулась малышу. - Но я думаю, что это мясник из деревни у подножия горы... на помню, как она называлась.
Иисус подвинулся ближе к Магдалене и ребенку.
-Не похож он на сына мясника.
-Я тоже так думаю. - Магдалена посмотрела на ребенка, потом повернулась к Иисусу. - Знаешь, иногда я мечтала, что... Я представляла себе, а что... если ты его отец?
-К сожалению это не так, - Иисус нежно поцеловал Магдалену.
-Знаю, - прошептала она. - И мне так жаль...

Она играла с малышом. А он смотрел на нее. Любит. Так она никого не любила и никого не полюбит. Сколько любви в этих глазах. Сколько любви в этом большом сердце для этого маленького существа.
-Сколько любви... - прошептал он.
-Что? - она повернулась к нему.
-Сколько любви... - повторил он. - Сколько же любви даруют нам наши матери, когда мы рождаемся, когда вырастаем и потом, всю нашу жизнь.
-А разве это плохо? - удивилась Магдалена.
-Это очень хорошо. Только вот куда все это потом пропадает?
-Что? Прости, я не понимаю тебя.
Иисус вздохнул.
-Любишь его, Мария?
-Шутишь? Конечно люблю!
-А как сильно ты его любишь?
Мария подумала. Как бы объяснить ему?
-Так сильно люблю, что ни у одного правителя на Земле нету столько золота!
-Сравниваешь свою любовь с золотом? - удивился Иисус.
-Я подумала, что так будет проще. Ведь больше всего на свете люди нуждаются в золоте и любви. Если бы не это, ни один мужчина не постучался бы в мою дверь, а я бы не открыла ее ни перед кем.
-Хорошо, - сказал Иисус. - Тогда я тоже использую это сравнение. Вот смотри.
Магдалена внимательно смотрела на Иисуса.
-Если я дам тебе медную монету, ты потом сможешь отдать ее нищему на базарной площади. Если я повешу золотой амулет на шею твоему сыну, он сможет подарить его любой девушке, когда вырастет. Но любовь... Ты любишь его больше, чем есть золота в казне любого тирана. Ты сама так сказала. Но разве подарит он потом кому-нибудь эту любовь? Разве станет он добрее к людям? Разве научится он прощать? Или станет каким-нибудь мясником, несмотря на всю твою любовь?
-Конечно! - вскричала Мария. - Я много чего повидала за свою жизнь, Иисус. И я знаю, что злыми становятся только те люди, кого никто не любил и не любит. Я знаю, на самом деле люди добрые, но они становятся злыми, когда никто не говорит им "Я люблю тебя.
-Почему же ты скрывалась в пустыне сорок дней со своим ребенком? Не от страха ли перед людской злобой?
Магдалена покраснела. Она не знала, что сказать.
-Нет. - Иисус говорил сам с собой. - Дело не в этом. Это любовь не пропадает. Просто мы боимся подарить ее кому-нибудь. Нам кажется, что если мы будем щедрыми, то только потеряем то, что имеем, то, что оставили нам родители.
Иисус посмотрел на Магдалену.
 - Ты была права, когда сравнивала свою любовь с золотом. Люди одинаково жадны как до золота, так и до любви. Они хотят много золота, но никому не отдадут его. Так же и любовь.
Иисус посмотрел на ребенка.
-Но любовь не золото. Золото будет послушно лежать в сундуках в темном подземелье и ждать, пока хозяин откроет сундуки. Но любовь... Она не создана для заточения. Когда запираешь ее в собственной груди, она испаряется. Исчезает даже быстрее, чем появилась у тебя в сердце. Любовь не золото, не послушный раб, а своевольный хозяин. Ей нужно любящее сердце, а не жадный скряга, который запрет ее в сундуке в глубине души. И она найдет такое сердце. Найдет послушного слугу, который готов любить.
Магдалена как зачарованная смотрела на Иисуса. Даже если бы ребенок заплакал бы сейчас, она бы не услышала. Но ребенок и не думал плакать: он снова услышал голос, который так нравился ему.
-Мы все делаем неправильно. И все из-за нашей глупости и жадности. Вместо того, чтобы прятать ребенка от дождя, научи его не боятся грозы, потому что если не будет дождя, не будет и золотой пшеницы и если не будет грома, не будет и молнии, которая освещает небо. Да, ты подаришь своему сыну больше любви, чем есть в казне любого властителя. Но после этого научи его щедрости. Скажи, что он потеряет все, что имеет в сердце, если будет запирать его на тяжелые засовы. Пусть не боится дождя. Если капли не прольются, в его сердце никогда не вырастут золотые колосья. Не забудь ему сказать это.
-Не забуду, - прошептала Магдалена.
-Теперь я спокоен, - улыбнулся Иисус.

Вот и все. Он сказал все, что должен был сказать. Теперь можно помолчать, а потом поговорить о разных глупостях.
-Скажи, Иисус, что это за дерево? Никогда раньше не видела таких.
-Не знаю. Иуда говорит, что это Баобаб. Но я думаю, что он ошибается.
-Иуда знает толк в деревьях.
-Но и он может ошибаться.
-А ты? Ты можешь ошибиться?
-Конечно. Только вот...
Он не договорил. Она подождала еще немного, но он так и ничего не сказал. Тогда она прикрыла спящего на земле малыша своим головным платком и встала.
-Не уходи, - попросил Иисус.
-Не ухожу. Просто хочу искупаться. Сегодня очень жарко.
-Мне уйти?
-Нет, оставайся.
Она стала медленно раздеваться. Иисус смотрел на ее блестящие глаза и позолоченные солнцем волосы. Как же она прекрасна.
Она вдруг выпрямилась.
-Ты сказал, что будешь спокоен, если я научу сына тому, чему ты научил меня.
-Я буду тебе очень благодарен.
-Нет! Ты сказал, что будешь спокоен.
-Да, я буду спокоен, - Иисус улыбнулся одними глазами. "Вот о чем ты сейчас думаешь", - подумал он.
-Даже если окажется, что его отец - мясник из деревни у подножия горы?
-Даже тогда.
-Тогда я тоже спокойна.

Соня. Мыло. ("Сердцебиение")

  А я и не знала, что мой телефон так мерзко звонит. Раз... Два раза... Три... Ну сколько можно?! Вставать не хочется, а слушать это нет сил. Сначала подумала, что мама или брат возьмут, но потом поняла, что ни мама, ни брат не поднимутся в такую рань, чтобы заткнуть этот чертов аппарат: им-то что? они все равно крепко спят.
Лениво повернула голову, чтобы посмотреть на светящийся циферблат часов: 06:00. Господи, еще так рано!
Кое-как опрокинула себя с постели на пол так, чтобы приземлится "на все четыре лапы" и рыком оказалась у телефона.
-Алло, - сонно пропела я  трубку.
-Привет, - ответивший голос был необычайно бодрым.
Если бы это не был мой друг, послала бы его ко всем чертям. Но с друзьями так нельзя.
-Привет... А что случилось?
Не надо было задавать этого вопроса. На свете столько "безопасных" вопросов, например "Как дела?", а я задала именно этот. Может он и не хотел говорить, хотя позвонил в такую рань. Может передумал в последний момент... Но раз уж я сама спросила...
-Авария...
-Шутишь?
-Да нет, не шучу.... - Дальше какие-то ненужные подробности.
Не понимаю, почему? Почему именно с ним? Почему именно сегодня? Сегодня мы в троем собирались в наше место, место, которое может по глупости, а может из-за разгулявшейся фантазии, мы называли "Маленький Рай". Он что,поспешил, не подождал нас и решил сразу отправиться в Большой???? Не понимаю...
-Ну.... И потом... И.... А дальше.... Я позвонил...... - Кому нужны эти подробности?! - И теперь реанимация...
"Реанимация"! Вот спасительное слово. Значит не все еще потеряно! Конечно, сначала будет нелегко. Может даже он попадет в кому. Ну и что?! Главное, через пару дней он откроет глаза и скажет что-нибудь глупое, и мы поймем, что все снова встало на свои места. А если....
На другом конце провода он зевнул: еще слишком рано.
-Договорились?
О чем> Кажется главную часть разговора я прослушала. Но больше слушать нет сил.
-Ага...
И все. Кое-как доползла до стула. Думать, думать, думать! Что в сложившейся ситуации можно сделать? Конечно навестить, но слезами делу не поможешь. А что еще? Представляю, в каком состоянии сейчас его мама. Что ей сказать? Как утешить? Возможно ли это вообще?
Я и не заметила, как ко мне подошла мама: странно, я же вроде не шумела.
-Что случилось? - зевнула мама.
И тут меня вдруг осенило: а может мой друг шутил???!!!! Не было никакой аварии, он просто мне голову морочил!!! И правда, говорил он слишком спокойно, даже как-то безразлично!!! Это точно какая-то дурацкая шутка, и сейчас они вдвоем смеются надо мной. Вот идиоты!!! Правильно говорят, что все мужчины - сволочи!!!
Мама все еще ждала ответа, а не очень-то спешила.
Нет, не похоже на шутку. Сколько минут прошло, как я положила трубку? Одна, две, три? Они бы не выдержали столько. И откуда мне знать, каким был его голос, если я его почти не слушала, Попыталась вспомнить все, что я расслышала. Он зевнул, потом... А может он просто затаил дыхание, чтобы голос не очень дрожал, а мне показалось, что он зевнул?...
Маме показалось, что я забыла о ней.
-Что случилось?
-Авария...


 Если честно, этот парень мне не очень нравился. Но дети есть дети. Представляю, каково сейчас его маме...
Дочка раскачивается на стуле и что-то жует: она всегда жует, когда нервничает.
Сразу же представила себя, на месте его мамы... А если бы она сейчас была в реанимации, а он точно так же сидел у сежя дома, раскачивался на стуле и что-то жевал?...
Как хорошо, что он здесь, рядом со мной!
На секунду я вдруг засомневалась. А если это не она? А если ее здес нет, а у меня просто галлюцинации?Надо проверить...
Подошла к ней и обняла...
Нет, это она, она здесь, со мной, раскачивается на стуле. Как хорошо...

 Мы решили встретиться в полдень и навестить его.
Черт! Надо умыться и причесаться.
Ванная, умывальник, кран, мыльница, полотенце - все на месте.
Особенно тщательно намыливаю руки, рассматриваю белую пену, потом лениво подставляю руки под тонкую струйку воды.
Потом лицо. Мыло еще не полностью смылось и теперь щиплет глаза. На ресницах появляются противные, мыльные слезы - одна, две, три...
Нет, я не плачу, просто мыло попало в глаза. Я не плачу, и это правда. Не потому что мне все равно, а потому что еще там, на стуле, я решила, что слезами делу не поможешь, впрочем, я вообще не могу помочь. Два года назад я решила стать журналистом и забросила биологию и химию. Ну почему я не решила стать медсестрой?!
Ладно, уже поздно. Мне теперь ничем ему не помочь, остается только надеется...

 Я не хотела такого исхода! Честно! Зачем мне было сбивать незнакомого парня на улице!
Я совсем другого хотела! Хотела доказать всем этим напыщенным парням, что девушка тоже может сесть за руль! Что тут такого?! Я ведь не дура...
Ну откуда мне было знать, что все так кончится?!
Сначала все шло хорошо. Но он появился так внезапно. Если честно, он был виноват. Он перебежал дорогу на красный свет... Но сбила его я!!!
Именно я, а не кто-то другой. Ни один из этих пузатых мужиков у руля не сбил его... А именно я...
Какая-то женщина закричала: "Господи!"
Я не сразу опомнилась. Когда вышла из машины, его уже окружили другие шофера и люди, которые увидели это.
Парень... Моего возраста... Мне говорят, что у меня еще молоко на губах не обсохло, значит он тоже еще ребенок. Что же я натворила!!!
И вот мы в больнице - я, он и его родители.
Я одна в коридоре. Все медсестры заняты: кто у него, а кто в кабинете старшей сестры - пытается успокоить его маму. Разве ее сейчас можно успокоить?
Скоро придут его друзья. Друг и подруга...
Не девушка, а именно подруга. А это еще хуже. Если бы была девушка, закатила бы истерику, может набросилась бы на меня, ее бы оттащили и вкололи бы успокоительное. А подруга даже слова мне не скажет, просто посмотрит...
Надо спрятаться! Но где? Здесь можно спрятаться только в кабинке туалета...
Так и сделала. Минута, две, три... Это глупо!
Вышла из кабинки  и увидела ее: его подруга. Стоит у зеркала и что-то шепчет. Наверное думает, что сказать его маме. Хорошо, что она не знает, кто я такая. Вдруг в туалет вошел какой-то парень. Извиняющимися глазами посмотрел на меня (понятно, это же женский туалет), взял ее за руку и они вместе вышли. Она даже не посмотрела на мена, но так намного лучше.
Я подошла к зеркалу, у которого стояла она. Руки... Мои руки... Они показались мне какими-то грязными и липкими. Что это? Кровь? Но ведь я не запачкалась. Может я просто схожу с ума?
Не важно! Я нажала на кнопочку балона с жидким мылом, как следует намылила руки и подставила под струю теплой воды.
Нет! Этого не достаточно! Они все еще липкие.
Я опрокинула весь балон. Руки! Потом лицо! Затем и волосы!
Нет, это не поможет...
Я кое-как вытерлась бумажным полотенцем и вышла из туалета: все это глупо и напрасно.
Его друг сидел на белой скамеечке у стены. Она вышла из кабинета главной медсестры: была у его мамы.
-Ну что? - спросил он.
-Заснула, - тихо сказала она и села рядом с ним.
Он посмотрел на нее озабоченно.
-Ну и что будем делать? - Как будто они что-то могут.
Она подумала, прежде чем ответить.
Наконец прошептала:
-Надеется... При чем всем сердцем...
Это то, что могу и я.
Надеется всем сердцем. И если это помогает, значит он скоро будет с ними, а жидкое мыло в туалете больницы не будет так быстро кончаться...